Каталог

Помощь

Корзина

Современные социологические теории и школы - Ответы на вопросы

Оригинальный документ?

№1  М. Кастельс, Э. Киселева.  Россия и сетевое общество 

1. Социальные, политические, экономические и культурные характеристики сетевого общества.

Сетевое общество представляет собой социальную структуру, характеризующую, пусть и с большим разнообразием проявлений в зависимости от культурной и институциональной специфики, информационную эпоху развития общества. Сетевое общество характеризуется одновременной трансформацией экономики, труда и занятости, культуры, политики, государственных институтов и в конечном счете пространства и времени.

Новая социальная структура в виде сетевого общества, характерная для большей части планеты, основана на новой экономике. Эта экономика капиталистическая, но речь идет о новом виде капитализма, информационного и глобального. Другими словами, знания и информация становятся ключевыми источниками производительности и конкурентоспособности, этих двух решающих факторов любой экономики. 

Генерирование знания и информационные технологии зависят от доступа к соответствующей технологической инфраструктуре, а также от качества человеческих ресурсов, от их способности управлять новейшими информационными системами. 

Глобализация связала воедино все центры экономической активности во всех странах, даже если большинство видов деятельности, рабочих мест и людей все еще остаются национальными и локальными. Экономики всех стран зависят от глобальных финансовых рынков, международных связей в области торговли, производства, управления и распределения товаров и услуг. 

Иностранные инвестиции, прямые или посредством покупки акций, формируют модель и условия развития экономик большинства стран планеты. 

Новая экономика организована вокруг информационных сетей, не имеющих центра, и основана на постоянном взаимодействии между узлами этих сетей, независимо от того, локальные они или глобальные. Но глобализация не ограничивается экономикой.

Медиасети применяются в деловом общении, а также в глобальном обмене информацией, звуком и изображением. Интернет стал горизонтальной средой всемирной коммуникации. Сетевые формы организации обеспечивают существенную гибкость фирм, индивидов и стран. При таких условиях суверенное национальное государство вступает в фазу непреодолимого кризиса. Новое государство информационной эпохи являет собой новый тип сетевого государства, основанного на сети политических институтов и органов принятия решений национального, регионального, местного и локального уровней, неизбежное взаимодействие которых трансформирует принятие решений в бесконечные переговоры между ними.

Культура как набор принятых на веру ценностей и норм оказалась в значительной мере захваченной электронным гипертекстом, который комбинирует, артикулирует и выражает смыслы в виде аудиовизуальной мозаики, способной к расширению или сжатию, обобщению или спецификации в зависимости от аудитории. Электронная среда более не сводится к посланию сообщений. Сообщение есть раскодировка среды, поскольку медиасистема настолько гибка, что адаптирована для послания любого сообщения любой аудитории. Соответственно послание структурирует среду. Это культура, в которой быть верующим значит творить веру.

Политика информационной эпохи разыгрывается в пространстве средств массовой информации (СМИ). Не может быть никакого контроля или диктата в работе СМИ, поскольку они плюралистичны, занимают противоречивые позиции и должны завоевывать доверие аудитории. 

Это делает невозможным проведение средствами массовой информации единой политической линии. Но в своей совокупности СМИ выражают весь политический спектр, поскольку являются основным каналом трансляции информации и образов. 

Люди формируют собственное мнение и принимают решения на основе того, что они получили из средств массовой информации, перерабатывая различным образом полученные сигналы. 

Однако единственный сигнал, который они не могут переработать, — это неполученный ими сигнал. Это означает, что отсутствие — присутствие в поле средств массовой информации (в результате включения или исключения из сетей) определяет, кто или что имеет шанс влиять на принимаемые институциональные решения.

 

2. Как изменяется пространственно-временная организация России после распада СССР?

Центристская советская власть подчиняла себе пространство. Ограниченность жизни людей местом их проживания и советской территорией посредством прописки и запрета на выезд за рубеж привела к тому, что жизнь каждого человека в конечном счете была замурована в политическую конструкцию, в которой доминировало время, подчинившее себе пространство.

Эта пространственно-временная организация жизни в России  после распада СССР изменяется, но асимметрично для разных групп людей и разных местностей. 

Господствующие группы в России вступают в пространство потоков, где отсутствует время как таковое, что характеризует сетевое общество. 

Подавляющее же большинство населения, а также городов, регионов и деревень все еще живут в пространстве мест, темп в которых задается хронологическим и биологическим временем. 

Но наиболее важная трансформация заключается в возврате к доминированию пространства над временем (пространство жизнедеятельности было организовано вокруг исторического горизонта коммунистической утопии, так что настоящее было лишь шагом в цепи предопределенного исторического развития). 

В посткоммунистической России пространство подчиняет себе время, как это случается повсюду в мире, когда формируется сетевое общество.

В силу того, что громадность российской земли всегда была вызовом любому правителю, контроль над пространством одновременно означал контроль над людьми и таким образом вся социальная и политическая организация сводилась к непреклонной решимости подчинить пространство и управлять всем из центра.

Новая социально-экономическая система, характеризуемая сетевым обществом и глобальной экономикой, освобождает российские элиты от этого бремени: они могут не нуждаться в контроле над всем российским пространством при утверждении своего господства и извлечении доходов. Ключевым фактором аккумулирования богатства, наслаждения потреблением и удержания власти является способность устанавливать связи с глобальной системой, что вполне может быть сделано на базе немногих узлов российской экономики, управляемых из немногочисленных городских центров. Очевидной проблемой становится осуществление политического контроля над «остальным населением», т.е. над подавляющим большинством россиян.

Таким образом, российское пространство оказалось разорванным и переструктурированным между сетями динамичных городских ядер, в конечном счете связанных с глобальной экономикой, и огромной территорией внутри и вокруг городов, но главным образом в сельской местности и провинции, которые, будучи локализованными и сегментированными, обратились к своим собственным местным/региональным стратегиям выживания, тем самым спасаясь в своей маргинальности.

Неконституционный, но повсюду де-факто сохраняющийся режим прописки продолжает закреплять людей на местах, если они не могут купить прописку в другом месте. Соответственно сегментация пространства, унификация доминантных фигур и функций в пространстве потоков и фрагментация, маргинализация большинства населения в разрозненных местностях по всей необъятной российской территории являются фундаментальными характеристиками нового российского общества. Время имеет разную ценность и разный темп в этих двух различных пространствах.

Можно сказать, что то, где люди живут, в значительной степени определяет, как они живут и как долго они будут жить. Пространство структурирует время. Пространство потоков определяет содержание жизни/времени в пространстве мест, поскольку принадлежность или выключенность из сетей означает различную стоимость проживаемого времени. Парадокс состоит в том, что те, чье время имеет высокую ценность, стараются уничтожить его неистовыми попытками выжимания из него последней капли денежной стоимости. Те же, чье время не имеет ценности с точки зрения системы, используют его как единственный ресурс как для выживания, так и для жизни, что означает большую степень личного контроля над своим временем, т.е. над своей жизнью. Мы являемся свидетелями исторической отмены: история исчезла, настоящее является единственным временем.

 

3. Каковы характеристики сетевой экономики России 90-х г .20 в?

Суждение о том, что в России формируется чрезвычайно специфичная форма рыночной экономики, хорошо известно. Определим главные черты этого процесса.

С 1989 г. по 1997 г. ВНП России сократился на 45%, реальные капиталовложения — на 92%, нефтепереработка — на 50%, при этом реальная заработная плата снизилась на 78%. 

Удар по жизненному уровню может быть оценен в терминах здоровья: 40% населения страдают от недоедания, 40% детей хронически больны и 60% испытывают недостаток витаминов; В 1998 г. социальная ситуация еще более ухудшилась - более 40% россиян находятся за чертой бедности

В августе—октябре 1998 г. произошел валютно-финансовый кризис, имевшего чудовищные последствия: откат к негативным темпам роста, всплеск инфляции, отток иностранных инвестиций, коллапс российского фондового рынка, сложность с выплатой долгов по международным займам как частным, так и государственным кредиторам, сокращение внутреннего рынка, «бегство» капитала, снижение внутренних частных сбережений и инвестиций. Таким образом, после шести лет ограничительной экономической политики российская экономика не смогла выдержать удара, вызванного финансовой зависимостью и внутренней политической нестабильностью.

Доминирующей чертой экономической трансформации России явились варварское накопление капитала, перевод активов общественного сектора экономики (всех активов России) из государственной собственности в частную с последующей защитой интересов новых олигархов путем как попустительства при сборе налогов и регулировании международных потоков капитала, так и терпимостью к ненадежности банковских операций. В итоге в России возникло семь крупнейших конгломератов с мегабанком в ядре каждого из них, контролирующих примерно половину российской экономики. Фактически им принадлежало все, что имело какую-либо денежную ценность. Входящие в него компании действовали как проводники большей части иностранных инвестиций в России. Российские банки и крупные компании начали переводить средства на счета иностранных банков. Оценив ситуацию частные домохозяйства заняли оборонительную позицию: 40 млрд. наличных долл. спрятано у населения под матрасами на черный день. Что означает сбой функциональной связи между сбережениями и инвестициями, поскольку 40 млрд. долл. не инвестированы в реальную экономику, а вложены в казначейство США.

В условиях скудных налоговых поступлений и коллапса экономики федеральное правительство становится международным нищим, серьезно задолжавшим как собственным гражданам, так и кредиторам.

Экономика фактически перешла в режим выживания в самых нетрадиционных формах. Около 40% взаимодействий приходится на бартер. В конечном счете экономика реконструируется вокруг паутины горизонтальных связей, выходящих время от времени на денежные продажи посредством налаженного доступа к товарам, пользующимся спросом, на денежном рынке. Но вне этих сетевых возможностей компании, дающие работу тысячам рабочих по всей России, просто не имели бы шансов выжить.

Одновременно неформальная «экономика киосков» обеспечивала гибкую адаптацию к нуждам и кошелькам потребителей, несмотря на то обстоятельство, что цены оказались опутанными паутиной местных и этнических мафий.

Это экономика, основанная на грубом контроле за доступом к ресурсам и принятию административного решения. Контроль находится в руках небольшой группы магнатов, борьба между которыми стихает лишь тогда, когда от них требуются совместные действия для поддержания власти, действующей в их интересах.

Система олигархического капитализма подверглась серьезному удару в сентябре—октябре 1998 г. Столкнувшись с перспективой тщательных финансовых и фискальных проверок, Б.А. Березовский и его союзники спровоцировали политический кризис.

Третьей характеристикой сетевой экономики со всей очевидностью является ее организация вокруг сетей кооперации, производства, распределения и управления. 

Эта черта стала абсолютно определяющей в новой российской экономике, ключевым элементом в обеспечении динамизма олигархического ядра, в стратегиях выживания большинства вовлеченных в неформальную экономику, а также в бартерной экономике. 

Крупные конгломераты выработали гибкую внутреннюю сетевую структуру, очень похожую на то, что практикуют в Японии. Они также организовали свою деятельность вокруг совместных проектов и поставленной задачи, аккумулируя ресурсы и влияние для их выполнения, с последующим распадением связей по мере достижения целей и созданием новых альянсов вокруг вновь организованного бизнес-проекта. 

Сети, взаимные расчеты, строящиеся на основе доверия, являются становым хребтом бартерной экономики, позволяющей выжить общественному сектору и неприбыльным, но все еще необходимым государственным предприятиям. Некоторые из таких сетей нуждаются в информационных и коммуникационных технологиях и используют их.

Неформальные сети, бывшие главной чертой советской теневой экономики, расцвели, пронизывая собой целый спектр деятельности в рамках новой экономики, помогая как выражению интересов олигархического сектора, так и выживанию людей с помощью мелкой торговли. Образование сетей является фундаментальной характеристикой новой российской экономики, хотя их проявления довольно неприглядны, поскольку характеризуются спекуляцией, фискальным мошенничеством и раздвоением между заработками и инвестициями: заработки привязаны к конкретной местности, инвестиции же преимущественно глобальны.

 

№2 Э. Фромм «Здоровое общество»

1. Перечислите признаки кризиса современной цивилизации и поясните любой из них.

Фромм полагал, что современная цивилизация находится в состоянии кризиса.

Он выделяли кризис роботизации, кризис войны исходящей из западных и советских систем управления людьми, кризис человека - счастье отождествляется с потреблением, он неспособен любить и использовать разум, принимать решения, фактически не способен ценить жизнь и поэтому готов и даже полон желания всё разрушить

Все традиции устарели, символы веры отброшены, однако новая программа ещё не готова, она ещё не овладела сознанием масс.

1. Человек современной цивилизации добился «свободы от», но не достиг «свободы для», т. е. свободы быть самим собой, быть продуктивным и полностью пробудиться. Поэтому он пустился в бегство от свободы. А его собственные достижения, его господство над природой открыли ему пути этого бегства.

Создавая новую промышленную машину, человек настолько погрузился в свою новую задачу, что она превратилась в первостепенную цель его жизни. Его энергия, которая когда-то посвящалась поискам Бога и спасения, теперь была направлена на достижение господства над природой и увеличение материального комфорта. 

Производство перестало быть для человека средством улучшения его жизни; вместо этого человек превратил его в самоцель, у которой в подчинении оказалась сама жизнь. 

В процессе постоянно углубляющегося разделения труда, постоянно растущей механизации труда и непрерывного увеличения объёмов социальных агломератов сам человек стал скорее частью машины, нежели её хозяином. 

Он ощутил самого себя как товар, как капиталовложение; его целью стало достижение успеха, т. е. желание продать себя на рынке как можно выгоднее. 

Его ценность как личности определяется тем спросом, которым он пользуется, а не такими человеческими качествами, как любовь, разум или художественные способности. 

Счастье отождествляется с потреблением всё более новых и лучших товаров, наслаждением музыкой, театром, развлечениями, сексом, спиртным и сигаретами. Человек чувствует себя неуверенным, озабоченным и зависящим от чьего-то одобрения, ибо он обладает чувством индивидуальности настолько, насколько его может дать подчинение большинству. Он отчуждён от самого себя, боготворит продукт своих собственных рук, лидеров, которых сам сотворил, как будто они находятся над ним, а не созданы его руками. Он в некотором смысле вернулся назад к тому состоянию, в котором он находился до великой эволюции человека во II тысячелетии до н. э. Он неспособен любить и использовать разум, принимать решения, фактически не способен ценить жизнь и поэтому готов и даже полон желания всё разрушить. 

Мир опять расколот на кусочки, он потерял своё единство; мы снова обожествляем различные вещи с той только разницей, что на сей раз это вещи, сделанные руками человека, а не часть природы.

2. Сегодня налицо существенное различие между двумя системами. В западном мире есть свобода выражать идеи, содержащие критику существующей системы. В советском мире критика и выражение идей, отличных от общепринятых, подавляются с помощью жестокого насилия. Поэтому Запад несёт в себе возможность мирного прогрессивного преобразования, тогда как в социалистическом мире таких возможностей почти не существует; в западном мире жизнь индивида свободна от страха тюремного заключения, пыток или смерти, тогда как в советском обществе этого должен бояться каждый человек, не ставший хорошо функционирующим автоматом.

Однако если мы не отбросим в сторону огромные различия, существующие сегодня между свободным капитализмом и авторитарным коммунизмом, то мы не увидим и сходства между ними, особенно сходства, развивающегося в перспективе. 

Обе системы основаны на индустриализации, их цель — постоянное увеличение экономической эффективности и богатства. Это общества, управляемые классом менеджеров и профессиональными политиками. Оба они исключительно материалистичны по своему мировоззрению, будь то христианская идеология на Западе или светский мессианизм на Востоке. Оба общества организуют людей в централизованные системы, будь то большие фабрики или массовые политические партии. Каждый человек — это винтик в машине, который должен исправно функционировать.

В XIX в. проблема состояла в том, что Бог мёртв ; в XX — проблема в том, что мёртв человек. В XIX в. бесчеловечность означала жестокость, в XX в. она означает шизоидное самоотчуждение. В прошлом опасность состояла в том, что люди становились рабами. Опасность будущего в том, что люди могут стать роботами. Правда, роботы не восстают. Однако если им придать человеческий характер, то они не могут жить и оставаться здоровыми, они становятся «Големами», они разрушают свой мир и самих себя, так как более не могут выносить бессмысленную скуку.

Наша опасность - война и роботизм.

Отчуждение и автоматизация ведут к растущему безумию. Жизнь не имеет смысла, в ней нет ни радости, ни веры, ни реальности. Все «счастливы», хотя ничего не чувствуют, никого не любят и не рассуждают.

Единственная альтернатива, если мы хотим избежать опасности роботизации, - это гуманистическая коммунитарность. Проблема состоит прежде всего не в юридических вопросах собственности и не в участии в прибылях, она состоит в возможности совместного труда  и совместного переживания .

Пути выхода из кризиса современной цивилизации он видел в создании «здорового общества», основанного на принципах и ценностях гуманистической этики (среди которых высшая – любовь), на восстановлении гармонии между природой и индивидом, личностью и обществом.

 

2. Что такое новый тоталитаризм?

Новый тоталитаризм, конечно, вовсе не должен напоминать старый. Управление с помощью дубинки и расстрелов, искусственного дефицита, массовых арестов и массовой депортации населения не просто античеловечно; оно явно неэффективно. По-настоящему эффективным тоталитарное государство могло бы быть лишь тогда, когда всесильные исполнители воли политических боссов с помощью армии управляющих контролируют население, состоящее из рабов, не нуждающихся в принуждении, потому что им нравится быть рабами. Поэтому задача современного тоталитарного государства, его средств пропаганды, редакторов газет и учителей состоит в том, чтобы заставить народ полюбить рабство. Их методы, однако, грубы и ненаучны. Хвастливое утверждение иезуитов  о том, что, если бы им поручили обучение ребёнка, они могли бы нести ответственность за его будущие религиозные убеждения, представляло собой попытку выдать желаемое за действительное. Величайшие успехи в области пропаганды были достигнуты в результате не действия, а воздержания от действия. Правда могущественна, но с практической точки зрения гораздо могущественнее умолчание правды. Просто замалчивая определённые факты и опуская «железный занавес», между массами и теми фактами или аргументами, которые местное политическое начальство считает нежелательными, пропагандисты тоталитарного режима гораздо больше преуспевают во влиянии на общественное мнение, чем если бы они это делали с помощью самых красноречивых обвинений или самых неотразимых опровержений. Однако одного молчания недостаточно. Если они хотели избежать преследований, уничтожая людей, а также социальных трений, то должны добиться, чтобы позитивный аспект пропаганды стал таким же эффективным, как и негативный.

Важнейшие манхэттенские проекты  будущего развития станут представлять собой крупные финансируемые государством исследования того, что политики и учёные называют «проблемой счастья» — иными словами, поиски способов заставить людей полюбить рабство. Без экономических гарантий любовь к рабству вряд ли возможна; для краткости предположим, что всесильные политики и их управляющие смогут решить проблему экономических гарантий. Однако эти гарантии имеют тенденцию становиться само собой разумеющимися. Их достижение — дело поверхностное, это внешняя революция. Любовь к рабству может быть достигнута лишь в результате глубокой личной революции в умах людей. Для осуществления этой революции необходимы среди прочего следующие открытия и изобретения. Налицо трагический альянс между обществом в целом и его экономическим состоянием. С беспощадной неумолимостью эти условия стараются воспитать современного человека так, чтобы он превратился в существо, лишённое свободы, самообладания, независимости, одним словом, существо неполноценное, лишённое истинно человеческих качеств.

 

3. В чем состоит привлекательность идеи демократического социализма?

Общим для всех этих идей является представление о том, что все люди - дети Матери-Земли, что все они имеют право на счастье, на то, чтобы земля кормила их, и никто не должен доказывать это право, добиваясь какого-то особого положения в обществе. Всеобщее братство людей предполагает, что все они - сыновья одной матери, имеющие неотъемлемое право на любовь и счастье. Такое понимание исключает кровосмесительные узы с матерью. Господствуя над природой (что проявляется в промышленном производстве), человек освобождается от фиксации на узах крови и земли, он гуманизирует природу и «натурализует» себя.

Демократический социализм - вид социализма, подчёркивающий свою демократичность. Сторонники этой идеологии считают, что общественная собственность и контроль за средствами производства должны комбинироваться с демократией. В плане экономики взгляды сторонников демосоциализма варьируются от поддержки смешанной экономики до передачи всех средств производства в распределённую среди трудовых коллективов собственность.

Целей демократического социализма состоит в том, чтобы породить у людей чувство общности цели в производственной деятельности

Дженкинс приходит к выводу о том, что «для создания демократического социалистического общества с участием рабочих в управлении» необходимо, чтобы «собственность на предприятия переходила от состоятельных индивидов не государству, а менее удалённым от человека общественным органам», что способствовало бы большему рассредоточению власти и «побуждало бы различных людей активнее участвовать в деятельности обществ и добровольных организаций и в контроле за этой деятельностью».

 

№3 Б.Латур «Когда вещи дают сдачи» 

 

1. Как, по мнению Латура, изменится предмет общественных наук, если они займутся природными феноменам?

 

2. В чем состоит проблема существования общества?

Существование общества есть часть проблемы, а не ее решение. «Общество» составлено, сконструировано, собрано, устроено, слеплено и смонтировано. Оно больше не может рассматриваться как скрытый источник причинности, который якобы следует привлечь для того, чтобы объяснить существование и устойчивость какого-то другого действия или поведения. 

Диффузия терминов, сеть и текучая среда демонстрируют рост сомнений по поводу идеи всеобъемлющего общества. В определенном смысле, век спустя мы становимся свидетелями реванша Габриэля Тарде над Эмилем Дюркгеймом: общество ничего не объясняет, оно само должно быть объяснено. И такое объяснение возможно, по определению, через присутствие множества других маленьких вещей, общественных не по природе, а лишь в смысле того, что они сообщаются друг с другом.

Прилагательное «общественный» теперь означает не субстанцию, не сферу реальности (противоположную, например, естественному, или техническому, или экономическому), а способ связывания вместе гетерогенных узлов, способ превращения сущностей одного типа в другой («превращение» противоположно «замещению»). Немалую услугу оказали общественным наукам исследования технологии, когда обнаружили, как много свойств бывшего общества (устойчивость, экспансия, масштаб, подвижность) существует на самом деле благодаря способности артефактов буквально, а не образно, строить социальный порядок, включающий печально известную дилемму агент/структура. Артефакты не «отражают» общество так, словно «отраженное» общество пребывало в каком-то ином месте и состояло из какой-то иной материи. Они в значительной мере представляют собой то самое вещество, из которого складывается «социальность». То же можно сказать о широкой литературе по исследованиям науки. Демография, экономика, финансовый учет, политика и, конечно, сами разнообразные обществоведы не являются извне, чтобы изучать общество. Они как раз и дают обществу телесность, существование и зрительную воспринимаемость. Давно ставшая тривиальной тема социального конструирования перевернулась теперь с ног на голову: ученые стараются выявить ингредиенты, которые лежат в основе того или иного общественного порядка. Что было причиной, стало предварительным следствием. Общество не состоит из социальных функций и факторов. Интерес к «общественному» не приводит к обществу как исходной точке интерпретации.

3. Что нужно сделать обществоведам, для того, чтобы стать объективными?

«Объективность» означает не особое качество сознания, не его внутреннюю правильность и чистоту, но присутствие объектов, когда они «способны» возражать тому, что о них сказано. Лабораторный эксперимент создает для объектов редчайшие, ценные, локальные и искусственные условия,  где они могут предстать в своем собственном праве перед утверждениями ученых. Разумеется, речь не идет о полном противопоставлении субъективного и объективного. Напротив, именно в лаборатории (в широком смысле), благодаря, а не вопреки, искусственности и ограниченности экспериментальной ситуации достигается величайшая степень близости между словами и вещами. Да, вещи можно сделать достойными  языка. Но эти ситуации так нелегко найти, они – так необычны, если не сказать чудесны, что разработка нового протокола, изобретение нового инструмента, обнаружение нужной позиции, пробы, приема, эксперимента часто заслуживают Нобелевской премии. 

Нет ничего более трудного, чем отыскать способ, позволяющий объектам  достойно противостоять нашим высказываниям о них.

Парадокс состоит в том, что стремясь  копировать естественные науки, сторонники количественного обществоведения упустили из виду именно эти свойства объектов, которые могли бы сделать их дисциплину по-настоящему объективной. 

Парадокс усиливается, когда видишь, что сторонники понимающей школы обвинили естественные науки в том грехе, которого те не совершали, а именно, в том, что они будто бы обращаются с объектами как с «просто вещами»! 

Было бы хорошо (мог бы сказать кто-нибудь) если бы обществоведы смогли относиться к своим предметам так же, как «физики» – к своим! убедительно показали на примере психологии, что причина всех этих недоразумений коренится в представлении о неизвестной структуре. 

Аргумент, на первый взгляд нелогичный, при внимательном рассмотрении оказывается весьма здравым.

Чтобы достичь объективности в своем понимании, обществоведы стремились максимально снизить влияние человеческих субъектов на научный результат. Единственное решение проблемы – держать людей в неведении относительно того, что управляет их действиями, как, например, в известном эксперименте Милграма, который исследовал американских студентов на предмет душевной черствости. Когда актор – игрушка тайных сил, только ученый находится «в теме» и может предложить надежное знание, не запятнанное субъективной реакцией испытуемых. Ведь ученый непредвзят, а субъект безразличен к тому, что, по определению, неизвестно. Условия выглядят идеальными: человеческие субъекты никоим образом не влияют на результат, значит, мы создаем науку о людях, такую же строгую, как о природных объектах.

К сожалению, несмотря на то, что эти вездеходы «научной методологии» делают обществоведов внешне похожими на настоящих ученых, они оказывается фальшивой и дешевой имитацией, как только мы возвращаемся к нашему определению объективности как способности объекта достойно противостоять тому, что о нем сказано. 

Если мы потеряем эту способность объекта влиять на научный результат (чем гордятся сторонники количественных методов), мы потеряем и саму объективность! Если микробы, электроны и пласты скального грунта не нужно лишать способности воздействовать на результат эксперимента, то не потому, что они полностью подчиняются ученым, а потому, что совершенно безразличны к их высказываниям. 

Это не значит, что они – «просто объекты», наоборот, они ведут себя как им заблагорассудится без оглядки на интересы ученых – останавливают эксперименты, внезапно исчезают, умирают, отказываются отвечать или разносят лабораторию вдребезги. 

Объекты природы непокорны по природе. Какой ученый скажет, что они полностью управляемы? Наоборот, они всегда сопротивляются контролю и вносят путаницу в наши планы. Если с человеческими субъектами необходимо вести себя гораздо осторожнее, то не потому, что люди не должны рассматриваться как лишенные интенциональности, сознания и способности к рефлексии «просто вещи» (позиция понимающих школ),  и не потому, что люди могут влиять на научный результат (точка зрения количественных школ), но, напротив, потому, что субъекты быстро теряют силу сопротивления, когда идут на уступки ожиданиям ученых. 

Микробы и электроны никогда не откажутся от сопротивления, потому что не легко поддаются воздействию эксперимента, интересы которого настолько далеки от их собственного стремления (если не сказать интереса). 

Субъекты, в отличие от них, сдаются так быстро, что превосходно играют роль тупого объекта, стоит «людям в белых халатах» попросить их пожертвовать сопротивлением во имя высоких научных целей.

Если обществоведы хотят стать объективными, они должны найти такую редчайшую, ценную, локальную, чудесную ситуацию, в которой сумеют сделать предмет максимально способным возражать тому, что о нем сказано, в полную силу сопротивляться протоколу и ставить собственные вопросы, а не говорить от лица ученых, чьи интересы он не обязан разделять! Тогда поведение людей в руках обществоведов станет таким же интересным, как поведение вещей в руках «физиков». 

Сравнивая, например, до-феминистскую социологическую литературу, посвященную домохозяйкам и гендерным ролям, с той, которая, явившись после феминизма, сумела сделать большинство своих потенциальных респондентов непослушными. 

Вы увидите разницу между псевдо-объективной наукой, имеющей только внешность науки, и поразительными гендерными открытиями. Последние не всегда разделяют внешние атрибуты с естественными науками, 

но, несомненно, обладают собственной объективностью, т. е. «способностью возражать», которая заключается в том, что сами объекты вводят на сцену новые существа, ставят свои собственные новые вопросы, побуждают обществоведов, равно как и «физиков», переоснастить все их интеллектуальное оборудование. 

Несмотря на тревоги участников «научных войн», именно тогда, когда объекты изучения интересны, активны, непослушны, полностью вовлечены в разговор о них, общественные науки и начинают подражать поразительным новинкам лучших естественных наук (как раз это  совершили STS со своими объектами: они позволили им возражать, причем в полный голос!). Что же до остальных общественных наук, копирующих науку и при этом теряющих объективность, они поступили бы  благороднее, если бы промолчали.

 

№4 И. Валлернстайн «Конец знакомого мира» 

 

1. В чем заключается зависимость современной науки от капитализма?

 

2. Охарактеризуйте основное назначение и особенности трех основных идеологий?

Исторически сформировались три основных идеологии, три стратегии защиты. Первой из них, наиболее прямолинейной и четкой, был консерватизм, выросший из стремлений попросту отвергнуть эти популистские ценности как еретические. 

Либерализм возник как противостоящая консерватизму идеология, приверженцы которой считали его примитивной реакцией на брошенный вызов, обреченной на саморазрушение. 

Либералы говорили о необходимости структурировать популистские ценности, на словах признавая их легитимность, а на практике препятствуя их претворению в жизнь. Они шли к этому, утверждая, что осмысленная реализация таких ценностей требовала усилий специалистов и экспертов. 

Радикализм, или социализм, стал третьей идеологией, выделившейся из либерализма. 

Радикалов возмущала нерешительность либералов и не убеждали заверения специалистов об их мотивах и намерениях. 

Поэтому они подчеркивали значение общественного контроля за осуществляемыми переменами. Они также утверждали, что лишь резкая трансформация способна охладить дестабилизирующее общество народное возмущение и открыть путь к воссозданию гармоничной социальной реальности.

Борьба между сторонниками этих трех идеологий была основным политическим сюжетом XIX и ХХ веков. Оценивая их противоборство с ретроспективных позиций, следует отметить две их характерные черты. Во-первых, ни одна из этих идеологий не была на деле антигосударственнической, хотя использовавшаяся всеми тремя риторика свидетельствовала, казалось бы, об обратном. Движения, создававшиеся во имя любой из этих идеологий, во всех случаях стремились к обретению политической власти и, если им удавалось таковую достичь, использовали ее для достижения политических целей. Результатом стал непрекращающийся и весьма существенный рост государственной бюрократии, сопровождавшийся как расширением возможностей контроля государства над гражданами, так и появлением у правительств новых возможностей регулирования законодательства. Для обоснования такой практики использовался тезис о претворении в жизнь ценностей, популяризированных Французской революцией.

Во-вторых, нельзя не отметить, что в течение долгого периода - либерализм оставался доминирующим среди этих трех идеологий, определяя геокультуру миро-системы. Это подтверждается и тем, что с 1848 года (и до 1968-го) и консерваторы, и радикалы перестраивали практические и даже теоретические программы с целью представить свои идеологии как всего-навсего варианты политических программ либерального центра. Их отличия от либералов, первоначально фундаментальные и принципиальные, во все большей мере сводились к вопросу о темпах перемен: консерваторы ратовали за более медленные, радикалы - за быстрые, а либералы - за «оптимальные». Подобное сведение спора к обсуждению скорее темпа перемен, а не их содержания породило усиливавшееся с течением времени недовольство минимальным характером изменений, сопровождавших в среднесрочной перспективе смену правительств, особенно заметным, если эти изменения объявлялись «революционными».

 

3. «Индивидуальная свобода не является культурным благом». Согласны ли Вы с этим утверждением и почему?

Она была максимальной до всякой культуры, не имея в то время, впрочем, особой ценности, так как индивид не был в состоянии ее защитить. Свобода ограничивается вместе с развитием культуры, а справедливость требует, чтобы ни от одного из этих ограничений нельзя была уклониться, То, что заявляет о себе в человеческом обществе как стремление к свободе, может быть бунтом против имеющейся несправедливости и, таким образом, благоприятствовать дальнейшему развитию культуры, уживаться с культурой. Но это же стремление может проистекать из остатков первоначальной, неукрощенной культурой личности и становиться основанием вражды к культуре. Стремление к свободе, таким образом, направлено либо против определенных форм и притязаний культуры, либо против культуры вообще.

С этим суждением можно согласиться, но не полностью, так как культура может проходить стадию развития, следовательно, проявление индивидуальной свободы может стать культурным благом при принятии ее обществом.

 

№5 Дж. Хоманс  Социальное поведение как обмен // Современная зарубежная социальная психология. – М.: Издательство Московского университета, 1984. – С. 82-91.  

 

1. Определите достоинства и недостатки двух трактовок обмена – обмен ценностями и обмен как сделка.

 

 

2. В чем состоит проблема социального управления?

Проблема социального управления состоит в стабилизации практического равновесия.

Если каждый член группы демонстрирует в конце и на протяжении некоторого промежутка времени одни и те же модели поведения и с теми же самыми частотами, что и в начале, то группа в течение этого периода находится в равновесии. 

Давайте затем зададим вопрос: почему поведение любого члена группы остается устойчивым? Предположим, что он демонстрирует поведение, выражаемое величиной А1. 

Почему он не позволяет своему поведению ухудшаться (становиться менее ценным или стимулирующим для других) до уровня А1—А? Верно, что чувства, выражаемые другими по отношению к нему, будут уменьшаться по величине (станут менее стимулирующими для него). 

Однако вполне возможно, что поскольку всякая деятельность требует платы, уменьшение величины того, что он демонстрирует, будет означать для него такое снижение платы, которое вполне компенсирует его потери в отношении чувств. Чем же в таком случае стабилизируется его поведение? Это является проблемой социального управления.

Испокон веков предполагалось, что человек стабилизирует свое поведение, по крайней мере на коротких отрезках времени, когда он делает все от него зависящее в данных условиях, даже если это может показаться нерациональной линией поведения. То, что этот человек в состоянии сделать, не так легко выразить, если только он не мыслит так же, как мыслят теоретические противники в так называемой теории игр.

Если мы определим выгоду как разницу между вознаграждением и стоимостью и если стоимость заранее предопределена ценностью, то мы располагаем некоторыми данными в пользу следующего утверждения: изменение поведения является наибольшим, когда воспринимаемая выгода является наименьшей. Из этого непосредственно не следует, что изменение поведения является наименьшим, когда выгода является наибольшей. Однако, если всякий раз, когда поведение человека обеспечивало ему баланс между вознаграждением и стоимостью, он изменял свое поведение в другую сторону от того, что при данных обстоятельствах привело его к меньшей выгоде, то может наступить время, когда его поведение более не будет изменяться. Другими словами, его поведение стабилизировалось бы, по крайней мере, на время. И поскольку это относится к каждому члену группы, ее социальная организация оказалась бы в состоянии равновесия.

Общеизвестно, что стремление некоторых людей к сиюминутной выгоде часто ставит их в такое положение, которое гораздо хуже того, которое могло бы быть. Тут не имеется ввиду, что траектории изменения поведения, следуя которым член группы стремится к своей выгоде (при условии, что другие члены также стремятся к своей выгоде), легко описать или предсказать, и мы без труда можем представить себе, что в этом своем стремлении он вообще может никогда не прийти в состояние равновесия.

 

3. Сформулируйте принцип справедливости распределения и поясните его.

Суть принципа справедливости распределения выражается поговоркой «положение обязывает», под которой все мы подписываемся, хотя и посмеиваемся над нею, вероятно, потому, что положение бывает таково, что ни к чему не обязывает. Можно высказаться иначе, используя термин «выгода»: хотя вознаграждения и затраты двух лиц или членов двух групп могут быть различными, тем не менее должна существовать тенденция к выравниванию их выгод, т. е. превышения вознаграждений над стоимостями.

Практическое равновесие наблюдается часто, и некоторое дополнительное условие при определенных обстоятельствах может сделать его достижение более вероятным, чем при индивидуальном стремлении к выгоде каждого члена группы, предоставленного самому себе.

Предположим, что на фабрике имеются две подгруппы, работающие по соседству друг с другом, но слегка отличающиеся по роду деятельности. 

Предположим также, что члены первой подгруппы выражают некоторое недовольство, заявляя: «Мы получаем столько же, сколько и они. Нам следовало бы получать хотя бы на пару долларов в неделю больше, чтобы все видели, что наша работа более ответственна». 

Когда вы спрашиваете их, что значит «более ответственна», то они отвечают, что если они сделают свою работу не так, как нужно, то это повлечет за собой большие убытки, и потому они ощущают особую необходимость быть тщательными. Что-то в этом роде - характерная черта индустриального поведения. Это «что-то» всегда находится в центре споров, касающихся не абсолютных размеров заработной платы, а их различий, т. е. вознаграждений.

Можно сказать, что заработная плата и ответственность определяют статус члена группы в том смысле, что человека, принявшего на себя большую ответственность и получающего высокую заработную плату, почитают более всего (при прочих равных условиях). Далее, если для членов одной группы характерен высокий уровень ответственности по сравнению с членами другой группы, то со стороны первых ощущается также и потребность в получении более высокой заработной платы. Существует ярко выраженная необходимость, проявляющаяся в виде недовольства, привести в соответствие друг другу статусные факторы, как я их называю. Если они соответствуют друг другу, то говорят, что существует статусная конгруэнтность. В этом состоянии рабочие могут считать свою работу скучной или утомительной, но они не будут высказывать недовольства относительным положением их групп.

Однако может существовать и более доходчивый способ рассмотрения сути дела. В примере рассмотрено в качестве факторов лишь ответственность и заработная плата, но их может оказаться достаточно, поскольку они представляют собой две стороны одной и той же модели. 

Заработная плата — это, ясно, вознаграждение; ответственность можно рассматривать, хотя это и менее очевидно, как стоимость. Она связана с ограничениями и заботами или утратой спокойствия духа. 

Таким образом, утверждение, касающееся статусной конгруэнтности, становится таким: если затраты членов одной группы выше затрат членов другой группы, то справедливость требует, чтобы и вознаграждения первых также были выше. Однако это правило «работает» и в другую сторону: если вознаграждения выше, то и затраты также должны быть выше. Группа, находящаяся в менее благоприятном положении, будет, по крайней мере, пытаться добиться более равноправных условий. 

Так, в приведенном мной примере первая группа пыталась увеличить свою выгоду путем повышения своей заработной платы. Я говорил о справедливости распределения. Очевидно, что это не единственное условие, определяющее фактическое распределение вознаграждений и стоимостей. В то же время нельзя утверждать, что принципы справедливости не оказывают сильного влияния на поведение, хотя мы, социологи, часто пренебрегаем ими. 

Принцип справедливости распределения может быть одним из условий равновесия группы.

 

№6  Ж-Ф. Лиотар «Постмодернизм в изложении для детей» 

 

1.  В чем состоят достоинства и недостатки нарративного жанра?

 

2.      Разъясните три коннотации термина «постмодернизм»

Три коннотации термина «постмодернизм»

1. Противопоставление постмодернизма модернизму, или Направлению модерн, в архитектуре. Согласно Портогези, постмодерновый разрыв состоит в упразднении гегемонии. 

По Греготти, различие модернизма и постмодернизма лучше всего характеризуется исчезновением тесной связи, которая соединяла современный архитектурный проект с идеей поступательной реализации социального и индивидуального освобождения в масштабах всего человечества. Постсовременная архитектура оказывается обреченной генерировать серию мелких модификаций в пространстве, которое она наследует от современности, и отказаться от реконструкции глобального пространства, обитаемого человечеством. Тут открывается в каком-то смысле широчайшая перспектива: горизонт универсальности или универсализации не заслоняет больше вид постсовременному человеку, в частности архитектору. 

Исчезновение Идеи прогресса рациональности и свободы может объяснять определенный «тон», стиль или модус, характерный для постсовременной архитектуры; обилие цитат, воспроизводящих элементы, которые заимствованы из предшествующих стилей или периодов, как классических, так и современных; слабое внимание к окружению и т. д.

Одно замечание об этом аспекте: «пост-» «постмодернизма» понимается здесь в смысле простого следования, диахронической последовательности периодов, из которых каждый сам по себе отчетливо отождествим. «Пост-» означает нечто вроде переориентации: новое направление сменяет прежнее.

Но эта идея линейной хронологии абсолютно «современна». Она свойственна разом и христианству, и картезианству, и якобинству: коль скоро мы зачинаем нечто совершенно новое. Сама идея современности тесно соотнесена с принципом, согласно которому возможно и необходимо рвать с традицией и учреждать некий абсолютно новый способ жизни и мышления.

Этот «разрыв» — не столько способ превзойти прошлое, сколько способ его забыть или подавить, т. е. повторить.

Цитирование элементов, пришедших из предшествующих архитектур, в «новой» архитектуре подчинено процедуре, аналогичной использованию остатков дневных впечатлений из прошедшей жизни в работе сновидения, как она описывается Фрейдом в «Traumdeutung». Эта обреченность повторению и/или цитированию, как бы она ни воспринималась.

2. Отталкиваясь, таким образом, от архитектурного «постмодернизма», подходим ко второй коннотации термина «постмодерн».

Общая идея тривиальна: мы можем наблюдать и фиксировать своего рода упадок доверия, которое люди Запада на протяжении последних двух столетий питали к принципу общего прогресса человечества. Эта идея прогресса - возможного, вероятного или необходимого - коренилась в уверенности, что развитие искусств, технологий, познания и свобод для человечества в целом выгодно. Конечно же, вопрос о том, кто является жертвой недостатка развития - бедняк, рабочий, безграмотный, - не переставал подниматься на протяжении XIX и XX вв. Имели место жаркие споры и даже войны между либералами, консерваторами и «левыми» по поводу настоящего имени того, кому надлежало помочь освободиться. И тем не менее все течения разделяли одну и ту же веру, что все начинания, открытия и учреждения имеют легитимность лишь постольку, поскольку способствуют освобождению человечества.

По истечении этих двух последних веков люди стали более внимательны к признакам, указывающим на движение в противоположном направлении. Ни либерализм, экономический либо политический, ни всевозможные марксизмы не вышли из этих двух кровавых столетий, не подвергшись обвинению в преступлении против человечества. 

Мы можем перечислить ряд имен собственных, топонимов, личных имен, дат, которые способны проиллюстрировать и обосновать наше подозрение. 

Вслед за Теодором Адорно, я воспользовался именем «Освенцим» для обозначения видимой несовместимости новейшей западной истории с «современным» проектом освобождения человечества. Он может выражать себя реактивными и даже реакционными установками и утопиями, но ему чужда нацеленность на позитивное раскрытие новых перспектив.

Развитие технонаук сделалось средством усугубления недуга, а не его облегчения. Это нельзя больше называть прогрессом развитие. Оно, кажется, происходит само по себе, движимое автономной, не зависимой от нас моторностью. Оно не отвечает на запросы, рожденные потребностями человека. Наоборот, человеческие существа, индивидуальные и социальные, всегда, кажется, только подтачиваются результатами этого развития и их последствиями. Результаты не только материальные, но также интеллектуальные и ментальные. Человечество, сказать по правде, все время пытается угнаться за процессом накопления новых объектов практики и мышления.

Можно предположить наличие своего рода обреченности, непроизвольной устремленности ко все более сложному состоянию. Наши запросы безопасности, идентичности, счастья, рождаемые нашим непосредственным состоянием живых существ или даже существ социальных, сегодня кажутся совершенно чуждыми этому странному позыву к усложнению, опосредованию, оцифровке и синтезу абсолютно любой вещи, и к изменению ее масштаба. В технонаучном мире мы как Гулливеры: то чересчур велики, то слишком малы, никогда не укладываемся в правильный масштаб. Под этим углом зрения требование простоты представляется сегодня, по сути, зароком варварства.

По этому же пункту следовало бы разобрать вот какой вопрос: человечество разделяется на две части. Одна имеет дело с вызовом сложности, другая - с древним, страшным вызовом выживания. Это, возможно, главная причина провала проекта современности, каковой, напомню тебе, в принципе полагался общезначимым для всего человечества в целом.

3. Вопрос о постсовременности - это также или прежде всего вопрос о способах выражения мысли: искусстве, литературе, философии, политике.

Как мы знаем, в сфере искусств, например, а точнее искусств визуальных или пластических, господствует идея, что с великим движением авангардов сегодня уже покончено. Приличным, так сказать, считается усмехаться или открыто смеяться над авангардами, которые воспринимаются как выражение почившей современности.

Термин «авангард» более приемлемый с его милитаристскими коннотациями. Однако можно сказать, что истинный процесс авангардизма в реальности был своего рода работой, долгой, упорной, в высшей степени ответственной, нацеленной на исследование имплицитных предпосылок современности. Для правильного понимания творчества современных художников, скажем, от Мане до Дюшана или Барнета Ньюмена, следовало бы сопоставить их труд с анамнезом  в смысле психоаналитической терапии. Подобно тому как пациент пытается разобрать свою настоящую проблему путем свободной ассоциации не относящихся, казалось бы, к делу элементов с какими-то прошлыми ситуациями, что позволяет ему обнаружить скрытые смыслы своей жизни, своего поведения, в качестве своего рода «разработки» современностью своего собственного смысла. Если пренебречь подобной ответственностью, мы определенно обрекаем себя на повторение без каких-либо изменений «современного невроза», западной шизофрении, паранойи и т. д., источника бед, которые мы познали на протяжении последних двух веков.

Понятое таким образом «пост-» «постмодернизма» не означает движения типа повторения, но некий «ана-» процесс - анализа, анамнеза, анагогии и анаморфоза, - который разрабатывает нечто «изначально забытое».

 

3. Каковы особенности преподавания философии в современном обществе?        

Не определяется никакая методика преподавания, никакая стратегия учащегося. Ни даже стиль или тон преподавания. Здесь нет никакой науки. Наоборот: из того, что философский курс осуществляется по курсу философии, вытекает, что каждый класс, каждый набор имен, дат, мест вырабатывает свою идиому, идиолект, на котором проводится эта работа.

На первый взгляд, мы не замечаем природного различия между философствованием и преподаванием философии. Кант говорит: философии не учатся, учатся в лучшем случае только философствовать (philosophieren). Один ты или в компании, ты все равно самоучка, в том смысле что нужно философствовать, чтобы научиться философствовать.

Кант проводит различие между школьным понятием (Schulbegriff) философии и его мирским понятием (Weltbegriff). В школе философствовать означает то упражнение терпения, которое зовется у Канта, как и у Аристотеля, диалектикой. Ввергнутая в мир, однако, философия, по словам Канта, должна принимать на себя некую вторичную ответственность. Она не только должна испытывать, что означает мыслить, она также соизмеряется с идеалом - идеалом типического философа, который, как пишет Кант, есть «законодатель человеческого разума».

Философия мирская имеет своей задачей соотнести познания, все познания, с основополагающими целями человеческого разума. Вот идущий от мира запрос: к интересу спекулятивному (работа выдержки, о которой я говорил) должен добавиться практический и народный интерес разума в рамках обмирщенной философии. Как ты это выяснишь, и как сам Кант объясняет это в «Диалектике» первой «Критики», эти интересы противоположны.

Современность, Просвещение, сама кантовская рефлексия поставили школу в центр народного и практического интереса разума. Вот уже два столетия, во Франции особенно, но на иной манер также в Германии, ставкой этого интереса называется образование гражданина республики. Философская задача оказывается смешанной с задачей раскрепощения. Раскрепощение для Канта — это явно свобода, предоставленная разуму для развития и осуществления своих целей, вдали от всякого пафоса. Таков законодатель человеческого разума.

В этой «современной» перспективе налицо следующее допущение: мир запрашивает от философии законодательствовать практически и политически.

Учащимся второй ступени во Франции, что касается философии, не требуется быть образованными для философствования. Они и так образованны, а значит, никогда не будут таковыми на самом деле. Но они не могут актуализовать философский курс, на который способны, просто потому, что ученики эти не расположены к терпению, анамнезу, необходимости начинать снова.

Проводимая в классе работа, связанная с анамнезом и разработкой, неважно как это делается, весело или строго, ничего общего не должна иметь с завлекаловкой.

Философия становится факультативной дисциплиной, она или отбрасывается в высших учебных заведениях, или преподается только в некоторых средних. Все подталкивает к отходу от этого жанра, каким бы мы его ни имели. Здесь также мы должны разработать определенное поведение мысли, измерить ставки.

 

№7 Ролз Д. Теория справедливости. – Новосибирск: Изд-во Новосиб. ун-та,1995. 

 

1. Какова роль социальных институтов в реализации принципа справедливости?

 

2. Как связаны между собой свобода и социальное неравенство?

 

3. Как соблюдение принципа различия способствует социальной справедливости?

Принцип различия придает некоторый вес рассмотрениям, выделяемым принципом возмещения. Согласно этому принципу, незаслуженные неравенства должны быть возмещены, и так как неравенства происхождения и природных дарований незаслуженны, эти неравенства должны быть как-то компенсированы. 

Таким образом, принцип говорит, что для обращения со всеми людьми как с равными, для обеспечения подлинного равенства возможностей общество должно уделять больше внимания тем, кто имеет меньшие природные дарования и кто родился в менее благоприятном социальном положении. 

Идея состоит в том, чтобы исправить в направлении равенства случайные предпочтения.

Согласно этому принципу большие ресурсы должны тратиться на образование менее развитых людей по сравнению с развитыми, по крайней мере, в некоторый период жизни, скажем, в ранние школьные годы.

Принцип возмещения, не предлагался в качестве единственного критерия справедливости, как единственная цель социального порядка. Принцип различия - это не то же самое, что принцип возмещения, он достигает некоторых целей последнего.

Принцип различия представляет, в сущности, соглашение считать распределение естественных талантов в некоторых отношениях общим достоянием и разделять большие социальные и экономические выгоды, ставшие возможными за счет взаимно дополняющих аспектов этого распределения. Те, которые одарены от природы, кем бы они ни были, могут пользоваться этим только на тех условиях, что улучшат ситуацию тех, кому не сопутствовала удача. Преуспевшие по природе своей не должны получать просто потому, что они более одаренны; их приобретения должны пойти на покрытие расходов на образование и обучение, с тем чтобы развитые таким образом их способности помогли также и менее-удачливым. Никто не заслуживает ни больших по сравнению с другими природных способностей, ни привилегий в получении более предпочтительного стартового места в обществе. Но, конечно, это не причина для того, чтобы игнорировать, и уж тем более устранить все эти различия.

Таким образом, если мы хотим установить социальную систему, такую, чтобы никто не приобретал бы и никто не терял бы из-за своего произвольного места в распределении природных дарований или же из-за исходного положения в обществе, не возвращая преимуществ или получая их взамен в плане компенсации приобретений, мы должны принять принцип различия.

Принцип различия соответствует естественному значению братства: а именно, идее нежелания иметь большие преимущества, если это не направлено на выгоды других, менее хорошо устроенных. Семья, в идеале, и часто на практике, - это место, где отвергается принцип максимизации суммы выгод. Члены семьи, в общем, не хотят приобретать, если это не связано с продвижением интересов остальных членов семьи. Желание действовать по принципу различия имеет точно такое же следствие. Лучше обустроенные желают иметь большие преимущества только в схеме, которая работает на выгоды менее удачливых.

Эта форма социального порядка следует принципу карьер, открытых талантам и использует равенство возможностей для освобождения энергии людей в стремлении к экономическому процветанию и политическому доминированию.

Ресурсы для образования не должны выделяться только или главным образом согласно их отдаче, ожидаемой от продуктивности обучения; следует учитывать и их ценность в обогащении личной и социальной жизни граждан, включая менее удачливых. По мере прогресса общества последнее обстоятельство становится все более важным.

Принцип различия преобразует проблемы социальной справедливости. Можно было бы предположить, что если есть верхняя граница на способности, то мы рано или поздно по ходу времени достигнем общества с наибольшей равной свободой, члены которого наслаждаются своими наибольшими равными талантами.

 

№8  Питер  Блау. Исследования формальных организаций 


1. Каковы условия возникновения формальной организации?

Условиями возникновения формальной организации являются, во-первых, возникновение общих для всех участников либо извне поставленных целей и задач, требующих кооперации усилий ряда людей и продиктованных потребностями более широкого социума; во-вторых, заинтересованность индивидов (групп) в сотрудничестве как в средстве реализации собственных целей и решения своих проблем, создаваемой посредством предписанных процедур и контролируемой посредством бюрократизацией.

 

2. Какова роль формально предписанных процедур в возникновении организации?

Координирование деятельности по достижению каких-то целей.

Организует межличностные связи, возникающих на основе взаимного интереса личностей друг к другу, не опосредованных функциональными нуждами.

 

3. В чем состоит различие формальных и неформальных организаций?

Эффективное выполнение общей задачи требует, чтобы люди организовали свои усилия путем установления процедур и правил совместной работы. Иногда это делается неформально, через имплицитные соглашения. Однако чаще, особенно когда это касается большого числа людей, они устанавливают официальные процедуры для координирования своей деятельности по достижению каких-то целей, а это означает, что они создают формальную организацию.

Формальная организация складывается из формализованной системы ролей, санкций, институтов, которые установлены правовым путем. Неформальная организация – система социальных ролей, институтов, образцов действий, которые передаются через традиции и обычаи в процессе повседневного взаимодействия.

Формальная организация не способна охватить все организационные отношения (она и не ставит такую задачу). Поэтому за ее пределами закономерно складывается система неформальной организации.

Неформальная организация - это во многом альтернативная, но не менее действенная подсистема социокультурной регуляции поведения, стихийно возникающая и действующая в организации на уровне малых групп. Этот тип социальной регуляции поведения ориентирован на реализацию групповых целей (зачастую, не совпадающих с общими целями организации) и поддержание социального порядка в группе. Вектор ее воздействия часто не совпадает с вектором организационного воздействия формальной организации. Возникая в процессе деятельности, неформальная организация действует как в сфере деловых, так и неделовых отношений.

Взаимоотношения формальной и неформальной организаций сложны и диалектичны. С одной стороны, очевидное изначальное несовпадение целей и их функций ведет к рассогласованию векторов их организационных воздействий и часто провоцирует конфликт между ними. 

С другой стороны, эти подсистемы социальной регуляции взаимодополняют друг друга. Если формальная организация, объективно ориентированная на достижение общеорганизационных целей, часто провоцирует конфликт между участниками совместной деятельности, то неформальная организация снимает эти напряжения и укрепляет интеграцию социальной общности, без чего деятельность организации невозможна. 

Кроме того, связь этих систем регуляции очевидна: во-первых, формальная организация возникает из неформальной, т.е. образцы поведения и нормы, создаваемые в процессе неформальных взаимодействий, являются основой для конструирования формальной структуры; во-вторых, неформальная организация - полигон для проверки создаваемых образцов, при отсутствии которой юридическое закрепление социальных норм в формальной подсистеме регуляции ведет к их недействительности; в-третьих, формальная организация, заполняя собой лишь часть организационного пространства, неизбежно порождает неформальную организацию.

Таким образом, основанием различия между формальной и неформальной организацией служит, во-первых, источник организованности (официальное решение, субъект-организатор - индивид или орган, или спонтанность, т.е. незапланированность возникновения, самоорганизация) и, во-вторых, характер отношений между членами группы, возникающий в процессе совместной деятельности.

 

№9  Майкл Буравой. Выковывание глобальной социологии снизу// Общественная роль социологии / Под редакцией Павла Романова и Елены Ярской-Смирновой. М.: ООО «Вариант», ЦСПГИ, 2008. – 176 

 

1. Какова опасность возникновения универсального знания?

 

 

2. Каково различие между универсальным и рефлексивным знанием?

 

 

3. Составьте таблицу соотношения политического режима и типа публичной социологии?

 


№10  Джеффри С. Александер Аналитические дебаты: Понимание относительной автономии культуры//Социологическое обозрение Том 6. № 1. 2007 

 

1. Раскройте определение культуры, данное Александером?

Культура – это «порядок», соответствующий осмысленному действию.

У Александера понимание культуры не только как текста в духе Гиртца (у которого она представлена богатым и сложным текстом с трудно уловимым узором влияния на социальную жизнь), но как текста, подпираемого знаками и символами. Смыслы производны от знаковой системы, они обладают определенной автономией от социальной детерминации. Культура в этом понимании становится такой же объективной структурой, как и любой более материальный социальный факт.

Определяет культуру чем-то внешним, отделенным от доминирующего смысла и объясняет ее из «тяжелых» переменных, как нечто «мягкое», зависимое, а не как действительно независимую переменную.